ХОЧУ УВИДЕТЬ БРАТЬЕВно не по крови

Якуб Хонсу — Муха

«Солёный ветер треплет грязное рваное знамя в одной из верфей. Кривозубый плотник щурится, считая остатки неровных зубов кончиком языка, рассматривая на тряпье богомерзкую тварь – он слыхал, что учёные люди из той островной крепости зовут их аба… абе… арбабе… Тьфу! Бесовщина, словом.

— Слышь, Лех.

— Чё тебе, Тит?

— Дрочучё. Ты хер ли такое хамло?

— Я те ща веслом дам – зубы ток передние останутся. Пойдёшь с бобрами плотины строить.

— Да ты погоди. Я тут думаю, — страшная фраза, если так прикинуть, но Титус – не какое-то там ссыкло, — а чё у них на гербе козёл? С хвостом козёл. Это ж ересь какая-то, не?

— Так говаривают, что графа в войну козёл спас. Тащил на горбу, они в море рухнули, а козёл – раз – и ноги в хвост. И поплыли. Благодарность за спасение – и вот.

Титуса старая легенда не убедила. Да и где ж в природе водятся полукозлы-полурыбы? Бредятина какая-то. Он полез выковыривать ошмётки обеденной селёдки, заправив указательный палец в рот.

— Это фо повувается, — Титус цокнул языком, кивнув на флагшток, — Хонсу – козоёбы?

— Им скажи – и тебе Якуб морду твоим же тесаком счешет». 

Нет, сначала он расхохочется громко и басисто – так заразительно, что сам волей-неволей начнёшь гоготать. Мысль — «графу понравилась шутка» — едва успеет озарить потрясающее тугоумие светом славы и признания; а потом, вместо смеха, ты слышишь хруст – то ли носа, то ли челюсти. Якуб приложит немного усилий, задействует воображение и организует шутнику случку с козлом – козлам всё равно, есть ли у фигуры на четвереньках лицо, и как оно выглядит. Если просто бурое, с заплывшими глазами и рассечёнными губами, значит у Якуба Хонсу настроение не располагало. Если кожа свисает бахромой равного мяса, то к делу он подошёл ровно так, как учила матушка – тщательно и скрупулёзно. Правда, вершилось правосудие по заветам отца – так, чтобы от одного упоминания его имени тряслись поджилки и от страха сырело в штанах.

Хонсу – бесславные ублюдки. Мало было иродам своего клочка леса, они ещё и в море вышли. Кастор, говорят, какую только падаль не собирал под свои знамёна, когда шёл завоёвывать Осту – вот и их занесло. А потом завертелось, закрутилось – там кораблик, тут кораблик – и вот уже верфи, порты, воры и бесчестные торговцы со всех уголков мира. Там хищный оскал, здесь мордобой – «неплохо, а если не меня, а за меня?» – и вот вы уже виконты, и ведёт вас в бой «всем зверям отец». Они за Дагелетов стрелы в грудь не принимали – всаживали.

«Чернь вы титулованная» — может и так. В деревеньках по графству и острову Банши бегает с добрый десяток мальчишек и девчонок, похожих на Якуба. Он знает, что это его дети, потому что кровь не водица, а они кровь с молочных зубов пускают – даже курносые дочери. Зато жена его одета не хуже придворных дам – у них не любовь, но прочный союз, а до Пустоты он навозил своей зазнобе лучших тканей, цветастых камней и заморских книг. Когда она бранится на каком-то вычурном языке, чеканя слова ему прямо в лицо, Якуба это заводит. Жена да муж – змея да уж. Чаща её не переживала только потому, что его леди – умная. Умные супруги не считают головы бастрадов – они считают золото графской казны и знают наперёд, из какой блядушни отправлять вытаскивать суженного, и в каком кафтане он будет похож на аристократа – не на бандита.

Якуб её не бьёт — «вы чего, хлопцы? Барышню? Бить? Только по сраке» — срака у графини, кстати, до сладостной боли в паху ладная. Как и у дочери трактирщика, торговки устрицами («её устрица – тоже ничего»), доярки, какой-нибудь девицы с палубы, прожжённой солью и порохом. Когда им с Могилой нравится одна бабёнка, есть строгое дружеское правило – подкинуть монетку. Ну, а там начинается – то монетку в грязи потеряли, то один другому в нос кулаком заехал, пока медяк ловил, то у бабёнки под платьем член; «ты серьёзно священника от девки не отличил?»

Аристократы трясутся над своей честью, как курица над яйцом – Якуб трясётся только от злости, и пожмёт оторванную руку тому, кто сумел его вывести, как доброму другу. Упорный. Ему нравятся упорные: обламывать рога твердолобым баранам – любимое занятие из числа досуговых дел. Он знает, что любой знатный муж плюнет ему в кубок при первой же удачной возможности – эти олухи ничего не смыслят в тонкостях дипломатии!.. Не смыслят, ведь, когда разбойничьи шайки раскидают гвардейцев, как младенцев, размотав их кишки по сучьям, они будут просить помощи – усмирить бандитов такими же бандитами.

Есть некая трагичная романтика в том, как горят корабли на море. Есть львиная – лоснится, как шкура треклятых Хоггов – доля азарта в том, чтобы пожинать плоды своих злодеяний: «Злодеяний? Ваша светлость, небольшие соседские разногласия!». Говорят, по молодости Якубу довелось целовать руку самой герцогине — «чешешь! Где ты, а где гер-цо-ги-ня?». Якуб чешет – рыжую щетину – и вкрадчиво улыбается. Рука у Её светлости была мягкой-мягкой. Говорят, в агонии боя у него переворачиваются зрачки, как у рогатой скотины – чтобы лучше видеть хищников на горизонте. Они говорят, говорят, говорят – в тавернах, портах, прячась в сухостое. Он засыпает под эту молву, как под колыбель. Засыпает, кстати, на шёлковых простынях и нагишом, чтобы те, кому он не травится, соизволили поцеловать графские булки.

Вацлав и Инжи Хонсу — Лиходей и Лихо

Костерок трещит в тишине леса, и лезвие отделяет пушистую шкурку от розового мяса – Вацлав знает, что чаща, на деле, никогда не молчит; если молчит – это не к добру. Серьга болтается у него в левом ухе – у Инжи она в правом. Как-то они с Якубом были в трактире – совсем зелёные и изрядно потрёпанные. У старшего брата глаза в кучу сходились, и толстенная игла тряслась в руке – он смочил острие в лойрийской настойке из обозов, которые они обнесли; так, в качестве маленькой добрососедской каверзы. Кто-то из бойцов сказал, что серёжки у мужика – это по-бабски. Якуб усмехнулся – металлическое кольцо уже давно оттягивало ему мочку; ещё до того, как близнецы родились, ведь он у маменьки был первым и единственным.

Якуб схватил со стола то ли вилку, то ли нож – слишком быстро, но Инжи – его глазастая рыжая копия, — немедля поправил бы; «вилку». Пока бедолага катался по полу со столовым прибором, воткнутым аккурат меж ног (Вацлав отвлёкся; больно, должно быть), игла резко продырявила ему ухо.

«Запоминай – это мои братья. Накосячат – бошки откручу обоим, но я сам их откручу.»

В детстве они висли на его ручищах и бодались лбами с широкими братскими ладошками. Инжи всегда был смелее: у них первые зубы начали шататься одновременно, и брат вырвал свой без тени сомнений. Якуб за ужином сказал ему — «смотри» — и врезал подносом по лицу. Из носа пошла кровь, матушка испуганно охнула, а отец-граф – расхохотался. Вацлав на него обиделся, а Якуб принёс ему золотник – сказал, за зуб; за то, что он разозлился, а не разревелся.

Шетар ползёт по пальцам Инжи – щекотно. Его красивые тонкие крылья отбрасывают на лицо юноши бледно-розовую тень. Он любит этих тварей, потому что они с Инжи похожи: не нападают, если нет повода, но жалят больно. Шетары умеют «прятать», а Инжи – прятаться. В землях графства не найдёшь мальчишки, который маскируется в тени Сумеречной чащи лучше, чем он. Говорят, если ребёнок слишком тихий – это не к добру; так и про лес говорят, помните? Крылья мерцают в темноте, они заменяют этим местам санитаров леса – волков. Отец ерошит ему волосы за меткий выстрел – Инжи знает, что граф любит его, но не так, как Вацлава или Якуба. Иначе. Их нянька, старая Фома, которая любила вплетать в вязание шетарские нити, говорила, что Инжи – не мальчик. Что мать их той Охотой понесла не от графа, а от Хозяина леса.

— Мой отец – и есть хозяин леса. Один из.
— То-то, мой юный лорд. Поэтому вас и двое – мальчик и лихо. Сын графа и сын того, кто был под его личиной. Один в один. Семя мужчины и плоть чащи.

Инжи никакой не «другой», но поданные нередко зовут его «чудым мальцом». Вацлав обычно стреляет, а Инжи – молится за убитую дичь. Правда, не Семерым, а Сумеречному духу – он верит, что у этого леса и правда есть Господин. Он не мясо и кость. Он – листва, почва и деревья. Он – в глазах зверей и уханье ночных сов. Он заставляет плутать чужаков и выводит на нужную тропу своих. Он склоняет ветви деревьев, чтобы укрыть «детей чащи», и хрустит под подошвами тех, кому стать пищей для этих почв.

Первая девка у них одна на двоих. Первый убитый – тоже. «Вацлава подожду», «без Инжи не стану». Ровесники кличат их зверёнышами. Вацлав бьёт напрямую, в лоб, а Инжи – тихо и в спину. Они кладут труп на влажный мох, как на перину, и ждут. Мерцающее облако насекомых похоже на мираж – они чуют кровь и съедят то, что не переварит лес.

И Якуб их похвалит. А может открутит головы – зависит от настроения братца.

• Якуб Редгрейву друг сызмальства — в лес они вместе ходили на тварей, на зверей и на людей, а в корчмы — на девок.

• Вацлав и Инжи ещё зелёные, но толковые ребята, преданные своему делу и краю. С Редгрейвом они видятся нечасто, а вот с @Sarja Chevalier водят дружбу.

• был у Якуба, Вацлава и Инжи ещё один брат — Ян, тот служил у Редгрейва оруженосцем, но помер 30 дня луны 501 года.

• первый титул Хонсу получили после того как о. Оста освободился от гнёта Империи и Юстус Хогг был коронован. Изначально они местными не были, а пришли на остров с Империей Ардакс. На момент коронации Юстуса Хогга получили виконство.

• до графов возвысились в 260 году после завоеваний — по прошению маркиза Дагелета к королю. Маркиз расширил их земли за счёт своих собственных и с 260 года территория графства не изменялась.

• кардинально ничего менять не стоит — братья Хонсу регулярно будут упоминаться в постах, не хотелось бы потом править каждый, сами понимаете.

• за акцию спасибо @Thaddeus Rehnquist, все лавры уходят ему в карман.

F.A.Q. • внешности • гостевая