http://forumfiles.ru/files/0014/6e/c5/24598.css
http://forumfiles.ru/files/0014/6e/c5/46535.css

Inside Out

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Inside Out » Важно » Примеры нашей игры


Примеры нашей игры

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Данная тема предоставлена специально для Гостей, от которых пока закрыта Игровая, для того, чтобы наглядно показать уровень и стиль письма наших игроков. Она содержит несколько постов игроков из разных эпизодов. В помощь тем, кто опасается, что не впишется ;)

+1

2

Есть вещи, которые хороши сами по себе. Например, запах металла или состояние сфокусированности сознания. Первое можно любить искренне и нежно уже за острую щекотку под ребрами, за рой ассоциаций с чем-то надежным, крепким, незыблемым и опасным. За интригующее ощущение, будто ты являешься эпицентром урагана - ветер рвет в клочья все вокруг, но тебе ничто не угрожает. Вряд ли подобное явление можно было назвать полезным и интересным в жизни, но как концепция оно скорее будоражило. Второе же обладало ценнейшим свойством эффективности. Давало практически нереальный результат от замкнутости двух явлений друг на друга. Есть ты - и есть задача. Вы отгорожены от мира стеклянной стеной, и ваша борьба происходит в разы интенсивней, скорее давая, чем отнимая силы.

Кроме того, есть вещи, которые хороши только в паре. Например, уток и основа. Ключ и замок. И в эти замечательные пары, по мнению Изиды, совершенно не входило сочетание "ночь и дождь", хотя она и ничего не имела против этих явлений как таковых. Дождь был придуман природой для того, чтобы путать следы. Те кошмары, что ориентировались по запаху, в такие ночи были не так страшны, ибо в разы беспомощнее. Зрение он тоже забивал, отвлекая и наполняя округу ничего не значащими движениями. Наверное, слух тоже страдал: ведь звук - это просто колебание воздуха, а колебания от каждой капли расходятся кругами по воде. Мириады кругов, сливающиеся в серый полог шелеста... Люди в такие дни тоже были не так страшны, ибо в разы менее внимательны и мобильны. Потеряться в дождь куда проще, затаиться, спрятать от мира себя, свои действия и намерения. Когда тебя попробуют остановить, будет слишком поздно. Ночь же была запертой смертельно ядовитой шкатулкой: нажмешь не на ту панель - получишь в палец шип и скончаешься в муках. Но если тебе удастся приоткрыть крышку, о, награда не заставит себя ждать! В этой метафорической шкатулке лежали метафорические же стекла, позволявшие четче увидеть Лимб. Позволявшие отследить причинно-следственные связи. Конечно, никто не даст гарантий, что очередное стекло не вырвет тебе хребет, но жизнь вообще штука без гарантий и обмену и возврату не подлежит. Поэтому Изида не ходила в ночь одна. Ей нужен был кто-то, кто вынес бы знания из ее смерти, и сама служила другим подстраховкой на этот случай. Это не было удовольствием, это было упрямством поезда Мартимера, который не может свернуть с рельсов, что бы ни произошло. Кроме того, Изида была жуть как любопытна. Исследовательский инстинкт в ней, к несчастью, бывал сильнее инстинкта самосохранения, а значит рядом стоило держать кого-то, чье присутствие напомнило бы ей не отвлекаться. Но в ходе сегодняшнего рейда зарекомендовавшая себя схема дала сбой.

Ночной дождь делал метафорическую шкатулку опаснее, а ведь она и так не была игрушечкой для детей от трех до пяти. Ночной дождь, в отличие от дневного, был липким - и теплым. Багряным. Чтобы держать легкий ужин в себе, приходилось напоминать, что это просто жидкость с неба, а не то, о чем ты подумала. Ночной дождь делал предметы скользкими, становилось много сложнее цеплять нити. Наконец, ночной дождь делал любую опору ненадежной, норовящей выскользнуть из-под ног. Отвратительно. Совсем не то, что надо.

Изида лишилась двух из шести пар челноков. Обе пали в неравной битве за жизнь рейдовой червы, давая возможность сбежать от арахнида. Собственно, именно после этого замеса Мёрдок и осталась одна. Как неудачно, по воле инерции и предательского ночного дождя очутиться в грязном овраге, отколоться от группы прямо возле заброшенного здания и рассадить в кровь ладонь. Здания, где вполне мог бы жить батли. А Иза хочет батли, почти как хотела когда-то барби. Она почти уверена, что куколка появится и выйдет к ней: она не питает никаких иллюзий по поводу собственного характера и отлично осознает собственное стремление к контролю, а значит этому Кошмару она должна показаться вкусной. Изида ищет путь наверх, и успевает проводить долгим взглядом арахнида, скрывающегося в кустарнике в противоположной от дома стороне. Наверное, продолжает преследование... Но мысли Мёрдок уже далеко. Насколько ей известно, для атаки живой игрушке нужны как минимум двое, поэтому она даже не опасается контроля разума. Ей куда страшнее монстры других типов, которые тоже населяют вот такие руины, а потому, медленно приближаясь и вертя головой во все стороны, она настороже настолько, насколько это вообще возможно.

Ставни частью оборваны, а частью покачиваются на ветру, окна, которые они должны бы прикрывать, выбиты. Некоторые заколочены, но грубо, и в щели наверняка лезет рассеянный тучами багровый свет, брызжет не менее багровый липкий и противный дождь. Дверь цела, но это уже ничего не значит. Она ныряет одновременно в темноту проема и ледяные объятия любимой реликвии.

Темно, но это тоже уже ничего не значит. На пол рядом с ее ногами падает тяжелая кровавая капель: раз, два - течет с юбки, три - срывается с бледных пальцев напряженно опущенной левой руки (эта кровь горячее – настоящая), четыре - летит с туго заплетенной насквозь мокрой косы, и каждая капля заставляет пол дрожать. Колебание не составляет даже доли миллиметра, но кольцо позволяет чувствовать эту дрожь. Изида шагает вперед, и ощущает, как половица отзывается скрипом по всей своей длине, до самого левого угла помещения. Ничего. Никого. Она в гордом одиночестве, а дом - в весьма плачевном состоянии. Она «слышит» как стучат ставни по стенам и хаотично поскрипывают рассохшиеся доски, но все это – совсем не знаки присутствия более ритмичных материальных существ.

Она успевает обойти три помещения, таких же мертвых и пустых, прежде чем ее накрывает абсолютная тишина. Теперь она может только осматривать и ощупывать дом, и потому выбирает комнаты с окнами. Крохи света позволят ей остаться не совсем беспомощной.

"Ну же, куколка, иди ко мне!" - мысленно зовет Мёрдок, заглядывая под старый подгнивший стол, но что-то подсказывает ей, что она не дозовется. - "Ну же, лучше сейчас! Я тебя поймаю и возьму с собой. Расскажешь мне правила игры. Поверь, я умею спрашивать: что с тобой случится, если тебя починить, отмыть и полюбить? Что с тобой случится после пары ночей дома, пары суток восхищения и обожания? Ну же, куколка, будет весело!"

Помещения, которые она назвала бы условно-безопасными, кончаются раньше, чем колечко снова теплеет, и Иза проходит маршрут в обратной последовательности, замирая лишь у щербатого проема из длинного темного коридора в холл-прихожую. И ей есть из-за чего замереть: дверь, ведущая из дома, распахнута, и проход явно загораживает… некто. Она разочаровано закусывает губу: со стороны товарищей по рейду, конечно, логично и очень разумно, вернуться за ней, но это означает никакого эксперимента в этот раз. Что ж, нет так нет.

Но некто шагает внутрь, и она понимает, что походка ей не знакома. Она прижимается к косяку, не в силах оторвать взгляда кошки под колесами телеги от пришельца, не в силах пошевелиться. Добрые люди по ночам дома спят, это только найтбрингеры шастают. Мужчина, высокий, Изида будет ему примерно по ключицы, какой-то вальяжный, но в отличной форме – это видно по отточенности движений. При прямом столкновении шансы уйти примерно шесть к десяти, а это много. Тем более, что у нее с собой кисет, который поможет избежать того самого прямого столкновения, и чокер, и оба "Глаза Салливана", но все равно на то, чтобы отмереть, у нее уходит около двух бесконечно долгих секунд. А потом медленно, осторожно переставляя ноги, Изида отступает назад, к ближайшему проему, инстинктивно стараясь разорвать расстояние между ними. Она даже не знает, насколько шумно себя ведет, вынужденная полагаться только на опыт и лишенная возможности слышать саму себя.

+3

3

[icon]http://sh.uploads.ru/t/JyOMu.jpg[/icon]
Довольно далеко от города Шахмат. Белых, Чёрных? Кто-то скажет - не важно, и будет прав, потому что даже в темноте с поисковой битой можно здорово ориентироваться. Конечно, если ты не в отключке. А вот Харли лежит на земле, облокотившись на ствол деревца, прикрытого кустами - какое-никакое укрытие. Она правда успела сюда добраться в таком состоянии?
Открывает глаза, а точнее - разлепляет. Запёкшаяся кровь в краешке неплохо мешает, так что палец сам собой поднимается туда и соскребает это. Голова жужжит от боли, но уже не пульсирует, как было по-началу. Сейчас мир как будто нажали на паузу, тишь да гладь, и только ветер завывает меж деревьев. Какая поэзия, сидеть бы здесь и любоваться темнеющей природой... Стоп! Ночь? Нет, луна ещё не окрасилась в красный. Но уже скоро, совсем скоро. Харли не сможет провести здесь ночь, она замёрзнет ко всем чертям, ну или помрёт с голоду...
В потрёпанном рюкзаке осталось только две пачки сока и маленькая булочка с маком... А нет, уже не осталась. Такой себе расклад.
Харли устало вздыхает и с кряхтением поднимается на ноги, отряхивая траву и листья с чёрно-красных утеплённых лосин. Единственное, что спасало - длинные до самых колен сапоги, но без движения даже в них ноги примёрзли, так что приходится топтаться на месте, чтобы вернуть им чувствительность. Одновременно с этим девушка пытается рассмотреть порезы на ляжках - почти не потеряла крови, и всё же дырки в одежде - не лучший наряд лимбовской весной. Пусть Харли как закалённая моржиха всегда одевается не по погоде - открыто и вызывающе - она проигрывает низкой температуре воздуха. Особенно если стоит на месте.
Поправив биту на креплении за спиной, наёмница осматривается и выходит из-за кустов, чуть пригнувшись. Кожаная красная курточка с мехом внутри разлетается от порывов ветра, однако по прежнему ничего кроме этих звуков не слышно. Ни одна тварь не смогла учуять кровь. Хотя чего уж там, дневные задания это тебе не ночные. Выискиваешь свою цель, отбираешь нужную вещь и уходишь. Точно знаешь, что вор он, а не ты, потому что нужная вещь принадлежала заказчику. Ценная реликвия.
Вникать в подробности девушка не собирается. Это просто клык на верёвочке, способный превратить носителя в подобие оборотня. Как его задействовать - неизвестно. Тот мужик, кажется, шептал какие-то слова. В общем-то, у Дэвидсон и со своими реликвиями иногда были большие проблемы. Осваивать новые всегда приходилось довольно долго и упорно, а уж без инструкции она бы и вовсе была бессильна - не достаточно соображалка развита. Пилить бомбочки она знаток, а вот в магии совсем не бум-бум. Однажды нашла за городом гаечный ключ, вертела им как могла, тёрла, тыкала, даже облизывала, но ничего. Оставила на ближайшем пеньке в одной из деревушек. Через два месяца вернулась туда, а в деревне завёлся главный силач и атлет - машины одной рукой тягает, деревья без топора рубит... Оказалось, ключ работает только тогда, когда гайка рядом с ним находится. И в жизни не догадалась бы.
Харли проходит километр с чем-то, и деревья здесь такие редкие, что ветер сдувает напрочь, мешает идти и развязывает хвосты на волосах. Разозлившись, она останавливается и крепко перевязывает их по новой своими чёрными резиночками с заклёпками. Поправляет такой же ошейник, только из кожи, затягивает его потуже, чтобы не болтался, разглаживает перчатки. Заглядывает под куртку, пялится на плечо, которое всё ещё щипет от огромного укуса как будто собачьей пасти. Отлично, вот это заживать будет дольше следов от когтей. Благо, у того "пёсика" нашёлся неплохой револьвер. Осталось пять патронов, но Харли забрала ещё десятку из его заначки. Она уже даже не помнит, как именно его повалила, но, конечно же, он остался жив. Валяется себе где-нибудь там в лесу, видит сладкие сны до первого кошмара. Ха-ха.
Она совсем не жалела. Тот мужик вёл себя как настоящий мудила, таких сразу видно. Может, кто-то даже станет счастливее от того, что его не станет. А может он назло всем выживет и будет преследовать наёмницу. В любом случае, он тоже ранен и вряд ил переживёт ночь, если не найдёт укрытие. То же можно сказать и об этой девице, которая напряжённо молчит и упрямо идёт наискось, завидев тропу. Чуть позже становится ясно, что это целая дорога, от которой дальше идут развилки. "Деревня?".
Развилки ведут непонятно куда. Одна стелется до самого горизонта, хотя в этой темноте уже хрен чего разглядишь, вторая и вовсе прячется за перелеском. Самая хлипка и ненадёжная, даже почти невытоптанная тропа ведёт прямо и чуть вправо, а там вдалеке виднеется тёмный большой силуэт здания.
"Дом! Мать твою, это точно дом! Я не умру сегодня, ха!" - оскалившись и собирая силу в кулак, поправляя лямку рюкзака на целом плече и вдыхая весенний свежий воздух, блондинка быстрым шагом направляется к своему спасению. Она игнорирует сигналы автоматической защиты организма, идёт всё быстрее и быстрее, даже не оглядывает дом - два или три этажа в нём, какие окна и какого цвета покрытие. В нетерпении хватается за ручку входной двери и толкает от себя, ощущая прилив счастья, когда она поддаётся. "Да-а, сучечки! Соси, ночь!", - с восторгом девушка разворачивается к сгущающейся за спиной темноте и показывает средний палец в никуда, захлопывая дверь после и уже потом приглядываясь к окнам. Не разбиты. Даже не заколочены. Обычный дом со старыми занавесками, которые поела моль. Занавески синие, занавески зелёные.
Никаких скрипучих половиц, всё довольно тихо и даже уютненько. Было видно, что в доме давно поселилась старость, он насквозь пропах сыростью и пылью. И нельзя было бы даже предположить, что здесь всё ещё кто-то живёт (а кто не запирает двери?), если бы не запах еды и слабый свет с дальнего арочного проёма за лестницей. Харли думает, а не почудилось ли ей - может, она настолько голодна, что теперь так реалистично фантазирует. В сомнениях она делает несколько шагов, а потом останавливается от резкой колющей боли в голове. Чёрт, неплохо тот "оборотень" приложил её о корягу, даже вон ссадина под чёлкой осталась и от неё на лбу и переносице засохшая струйка крови. Не надо было верить его мирным разговорчикам... Всегда лучше сразу действовать.
Простояв секунд пять с прижатой ладонью к голове, наёмница выпрямляется и снимает биту с цепления, удобней надевая рюкзак на две лямки. Да, так-то лучше.
Теперь уже медленней она движется к свету, держа своё верное оружие наготове и продолжая игнорировать болевые импульсы. Сейчас не время жалеть себя. Впереди ещё целая ночь, и вряд ли хозяин этого дома будет рад незваным гостям.
Спрятавшись за стеной, она осторожно заглядывает в арочный проём и видит пустую столовую с угощениями, будто специально подготовленными для неё.
"Очень смешно, Лимб! Как будто раньше мы не видали такого развода", - сдувая чёлку с глаза, Харли заходит в помещение и опускает биту, другую руку закрепляя на талии.
- Ау? Есть кто живой? - на всякий случай спрашивает она, изучая интерьер и, всё же искусившись на запах, подходит к столу, рассматривая предложенное на правдоподобность. - Кто не спрятался - выходи.

+2

4

«Кажется», - на нос девушки спланировала снежинка, - «погода портится».
Иветт в белом пальто и перчатках напоминала призрака из любимых романов Нанси. Привидение богатой аристократки или невинно убитой девы, мечтающей отомстить своим убийцам. Али тоже любила белый цвет, большая часть гардероба девушки состояла как раз из платьев сочетания белого и фиолетового, но теперь особо в них не погуляешь: черный стал цветом, в котором Паучиха чувствовала себя комфортно, может быть в будущем это изменится, но сейчас Алекто было удобно в темном брючном костюме; он словно стал ее второй кожей.
Али всегда пристально рассматривала своих собеседников, стараясь увидеть какие эмоции отражаются на их лицах. Однако люди не выдерживали злобный и тяжелый взгляд Паучихи, быстро отводили взгляд в сторону или отворачивались совсем, чтобы только больше не смотреть в лицо Нанси. Иветт же вполне себе нормально реагировала на взгляд Али, хотя саму девушку немного нервировал пустой взгляд женщины.
Наверное, выглядели со стороны Пешки странно: элегантная и аккуратная Иветт, с идеальной прической и великолепной осанкой, и Алекто, с растрепанными волосами и в потрепанной одежде, облокотившаяся на спинку скамьи. Для завершения картины Нанси должна была курить, однако девушка не любила запах табака во всех его проявлениях, да и откуда правильная девочка из благородной семьи могла знать о существовании сигарет и самокруток?
Иветт медленно повернулась, услышав слова Али. На лице Паучихи нельзя было найти следы лукавства: девушка всегда была честна и пряма с окружающими, когда у нее была возможность говорить, а в последнее время ей редко удавалось вступить с кем-то в беседу. Нанси отметила удивлением промелькнувшее на лице Морель, но предпочла промолчать. Повисшую тишину нарушало только далекое карканье ворон и отголоски разговоров. Девушка не тормошила женщину, не требовала ее ответить, понимая, насколько тяжело для нее могли оказаться слова. Бывший Найтбрингер отвернулась, не потому что не выдержала гляделок с Пешкой, а по другой, известной только для нее причине.
- Я... убила... – Нанси напряглась, светлые брови сдвинулись к переносице, - только одного человека...
Паучиха снова поняла каким ребенком была до сего момента, веря, что дети Ночи убивали, насиловали и уничтожали людей пачками, по одному поселению за ночь. Она просто не могла представить, что убийство одного человека достаточно, чтобы впасть в безумие, но на деле было именно так. Ночи было все равно сколько крови на руках ее дорогих чад – из-за убийства одного или тысячи – она как любящая мать забирала к себе всякого, кто обращал к ней свой взор.
Али внимательно вслушивалась в скрипучий голос женщины, запоминая каждое слово. После каждого слова или фразы Морель делала перерыв, словно выныривала на поверхность и хватала ртом воздухом, и Нанси приходилось только догадываться сколько же она хранила в себе все это, сколько раз про себя повторяла одни и те же реплики, не могущая разомкнуть губ и сказать их кому-то. Девушка похолодела, вспомнив прислугу в своем доме, немую от рождения или же просто молчащую в присутствии господ. Нанси хотелось верить, что, когда никого из Пауков не было рядом, гувернантки переговаривались и смеялись, а их дети смеялись и бегали, играя с мячом на заднем дворе. Алекто не могла допустить мысли, что и наедине с собой их служанки не могут произнести и слово, боясь, как бы обрывок сказанной фразы не долетел до вездесущих Нанси.
- И не смогла... простить себя за это... не смогла простить ту часть себя, что совершила грех... и не жалеет об этом.
Грех. Али до сих пор с трудом понимала, что это, но догадалась, что обозначает уже случившийся проступок, нарушение чего-то важного. Может быть потом Иветт сможет рассказать, что это, но сейчас, когда дитя Ночи открылась Пешке, Нанси не нашла в себе сил, чтобы ее перебить. Девушка чуть наклонилась, прислушиваясь к словам женщины, которые, словно раздовались не из ее рта, а рвались из груди.
- Мне сказали, что меня можно исцелить, - «Скорее всего это были Карты, только они могут допустить существование этого нонсенса», - Но мне солгали.
Очередная пауза, женщина снова собиралась с силами, чтобы продолжить свой рассказ: снежинки тонким слоем кружев покрывали серебристо-сиреневые волосы Иветт и были почти незаметны на ее пальто. Алекто мельком взглянула на свои колени и руки – на черной ткани белый снег выделялся крайне отчетливо, и девушка легко потрясла руками, скидывая его на скамью, а потом одним движением смела белые островки с ног.
- Я видела, как сама добродетель превратилась в чудовище, - если бы Али могла позволить себе такую вольность, то она, возможно, обняла Морель, как обнимала ее в далеком детстве ее приемная мать, но Нанси не могла совершить подобное. В конечном итоге она наследница древнего благородного рода и должна соответствовать ожиданиям и традициям. Но чьим? - И увидела своё избавление... в очищении мира от таких чудовищ. От таких... как я...
«Таких как она», - Алекто вздохнула, вспоминая себя в первый день их встречи, когда, грозно размахивая рапирой, ворвалась в комнату для допроса. Отец, а ведь они так похожи, только она была слепа из-за своей гордыни и не смогла этого увидеть. Как же многому ей придется учится и сколько вещей она никогда бы не узнала, если бы осталась в мрачном семейном поместье.
Иветт снова повернулась к Пешке. Нанси припомнила, что, впервые увидев женщину, она показалась ей куклой и сравнение все еще было сильным, отчасти, из-за пустого и безжизненного взгляда бывшего Найтбрингера. Однако девушка уже знала, что внутри Морель далеко не бездушное создание и обладала не только железной волей, но и горячим страстным сердцем.
- Я могу сделать больше, нежели... избавить мир лишь от одной такой... твари. Я могу помочь избавить его... от множества таких. Это моё искупление.
- Только пообещай мне одно, - на губах Алекто появилась улыбка, совершенно не вяжущаяся с ее острыми чертами лица и общим образом угрюмой и отстранённой девушки, - что не забудешь об этом разговоре. Что бы не произошло, что бы с тобой не случилось, где бы ты не оказалась – не забывай о сказанном. Это очень важные слова, я услышала в них музыку твоей души, и она оказалась прекрасной. Я пока не встречала людей, чья мелодия могла оказаться настолько сильной и уверенной одновременно. Думаю, ты не поймешь моих слов; я все еще не умею говорить с кем-либо помимо моей семьи, но я пытаюсь, - Нанси перевела дыхание, - сказать как умею.
Воцарилось молчание, когда каждый пытался понять что-то новое: для Алекто, только совсем недавно оказавшейся в жестком и новом мире, было слишком много новых впечатлений и ощущений. Она чувствовала себя слепцом, прозревшим спустя много лет, и теперь старалась наверстать упущенное, но еще не знала половину слов и не могла подобрать уже известные к пережитым ощущениям.
- Идем, - Нанси поднялась со скамьи и отряхнула снег с плеч и волос, - снег усиливается. Я никогда не хотела стать сугробом и все еще не изменила свое желание. [icon]https://i.imgur.com/Dcf9zgW.png[/icon]

+3

5

Смотрит красным, смотрит алым, смотрит — цветом таким, что на секунду живее содержимого кошмарного брюха, что на полутон-полукрик мертвее ночи, а та — багровым по ветвистым корням-костям вьётся, в кронах гнилью зудит, сгустком на земле искрится.
Кровь? Ночь? Луна? Убил?

Зависть жмётся — кулаки, голову в плечи, веки прикрывает — хоть и нечего ему там прятать, все маски просты и понятны, смотрят в упор и не из глубин; и пусть тень над ним и перед — не могильный камень, но остро, неуютно в ответ смотреть, словно в бездну вглядываясь, словно — шаг над пропастью, а в ней — гнило и червиво шевелится-движется.
Как сотня клыкастых губ, как тысяча разинутых ртов, как миллионная какофония голосов. Но он слышит лишь один. Один —  ровно по одному сердечному удару на каждый обращенный взгляд. Между вдохом и выдохом.
— Убил.

Отступить? Уйти? Эхо чужого голоса — глухой скрежет и неминуемость лезвий. Зависть хочет себе такой — так его будут слышать, так его будут бояться, так его… Он не знает смысла ни первого, ни второго — но хочет, от того и замирает что-то под рёбрами хирургически точной когтистой лапой, акупунктирующей что-то между сердцем и душой, между «хочу» и «хочу ещё больше».
— Чего ты хочешь? Играть? Чего ты ждёшь?
Зависть получает свой ответ, но хочет ещё — слышать, видеть, ощущать — и от последнего он не торопится поддаться навстречу — только раскрываются ноздри — горько и вязко задрожало в воздухе маревом плотское эхо — только раскрываются глаза — один, второй, третий, десятый — разбитая-размолотая по лицу и шее абсентовая мозаика. И  губы — для ответа.
Играть? — чётко — как по гвоздю в ладони — выговаривая каждую букву, как одним лишь этим пытаясь ответить вопросом на вопрос, клоня голову — на манер птичий, словно бы только этим одним пытаясь быть похожим — к плечу, — Во что?
Мозаика вздрагивает, один — как агония  — и замирает недвижимо, рисуя обращенную траекторию смотрящего — на останки, на распоротое, на вскрытое, на рычащее, на смотрящее в ответ. Астарот смаргивает, будто отгонят наваждение, будто бы обращённые глаза и свой же — тихо, с придыханием, с намёком на согласие и очерком наивного «хочу» — тон — наивные детские ассоциации, больше похожие на приход.
Играть?
Играть?
Во что?

Это его вопрос, это его — верно подобранное и присвоенное — игра, его маска, Зависть спрашивает, Зависть улыбается — и уже не важно, хочет ли играть он или кто-то кроме.
Он чуть двигается вперёд — опускается на колени, ладони — к земле, пускай — влажно, красно и грязно, всё одно — ночь и цвет её. Ему остаётся — самыми кончиками пальцев — совсем немного до грани, обозначаемой как «чужое», совсем немного — и вот уж можно коснуться уха — века? морды? носа? всё больше похоже на крошево — вишнёвое, костное, зудящее, липкое.
Но Зависть больше не двигается. Он не желает чужой добычи — не хочет забрать.
Ему нужно что-то большее — что-то большее, нежели изуродованный труп и приглашение к трапезе — да и зачем, о ночь, зачем, от жуткого вида и пожирающего звука свои внутренности хоть и не сворачиваются под стать тем, что увядают в зубасто пасти — но и не желают.
Не желает.

— Во что бы ты хотел сыграть?
Мягко — как пальцами проводя по сырой земле, он бы хотел — той же ладонью — по перьям — мягко-мягко, наверное, как у умерших в ночи птиц, или жестко, как у птиц замёрзших и изъеденных по утру червями — или хоть бы — с той же мягкостью, вскрывающей глотки — вытащить одно. Самое красивое.
Но пока его удел — сырая земля да расстояние, позволяющее либо сделать бросок, либо вовремя отскочить.

— Со мной.
Минутами позже, минутами — как опять погаснет зарево зрачков, как закроются оставшиеся, как свет погаснет под саваном из сотни тонких век.
Это всё игра — такая же реальная, как реально может быть ночное небо, монохромным обласканным отпечатком застывшее в том, что осталось от глазницы кошмара.
Реальная — как каждая из вороха масок-воспоминаний, когда для каждого найдётся предлог и молитвенное «хочу», когда для каждого «играть» найдётся своё «похоронить» — даже если Зависть не желает такого исхода — самые красивые трофеи достаются только с мертвецов, а каждый выведен и оторван — верным спутником, ведущим инстинктом, движущим механизмом — единым желать.
Реальная — как обронённый отзвук тихого смеха — поймать бы его, забрать себе, прижать и не отдавать никому, но Зависть уже забрал — и теперь сыплет — в ночи, подле костей, эхом к своему голосу и аккордом к чужим глазам.

— Разве тебе мало того, что ты уже сделал?
Не осуждение, не праздный интерес, не нагорная проповедь в чаще леса — один из потерянных-оброненных вопросов, что, может быть, лучше бы и не задавать сейчас.
Но Зависть хочет быть тем, кому интересно.
И только тогда — протянутый жест, секундой замирающий между возможностью отдёрнуть руку и желанием одуматься.
Быть простым и почти человечным — такое страшное допущение, чуть страшнее бытия собой, чуть страшнее превращения себя в податливый биомассив из кусков чужой и не всегда счастливой памяти. На такой памяти, говорят, написано к зверям страшным не соваться, но разве — глаза-перья-волосы-тень человечного подобия, безумие в распустившемся зачатке — это страшный зверь? Страшный — подле, с разорванной пастью и полупустым изъеденным брюхом.
А этот, конечно же
Красивый.

+3

6

[icon]https://a.radikal.ru/a03/1802/aa/24000a3b9acc.jpg[/icon]
По зияющим каньонам рваных ран, алеющих на протяженности спины, потекли спасительные струйки антисептика. Неодобрительно шипя, эта жидкость начала обеззараживать кровавую продольность, дабы медсестра могла впоследствии стянуть разрывы тканей исцеляющей реликвией. Пациент, сидящий на кушетке, неодобрительно свел брови и прикрыл глаза, лишь учащенным пульсом выдавая собственную напряженность. Он насилу держал свое дыхание в неспешных и размеренных пределах, стараясь не сбиваться и не издавать и звука, пусть россыпь болевых рецепторов нещадно плавила и грызла кожу, облепляющую мышечный каркас. Врачебный кабинет светился чистотой и характерно пахнущей стерильностью, плотно окружившей двух людей и ту навязчивую боль, что беспардонно встала между ними.       
-Исгерд, ты только посчитай, в который раз я штопаю твою спину? - обратилась к пациенту молодая карта, качая головой в шутливой укоризне. Ее голос ласково сочился через маску, теряя в этом фильтре звонкую насыщенность и становясь немного шелестящим, как опавшая осенняя листва. Она действительно не в первый раз бралась за "реставрацию" Туза Червей, который, пусть и паковал свои поступки в здравомыслие, нередко возвращался с рейдов "обцелованный" старухой-смертью с ног до головы. При этом мед-сестра сумела зафиксировать одну закономерность. Если Туз, она же Исгерд Бедвейграс, уходила в ночь на одиночное задание, то траектория ее обратного пути успешно миновала медицинский кабинет. Но стоит ей же стать участником какого-либо рейда, выступить страховщиком или защитником определенной группы, то вероятность оказаться в процедурной многократно возрастала. Вот и сейчас она без уточнений понимала, что женщина не просто так обзавелась столь устрашающими трещинами, рассекшими ее от правого плеча до левого бедра.
-Кхм.. прошу прощения, я не веду статистику, - извиняющийся хрип посыпался с улыбки, которую Червовый Туз не удержала при себе. От замечаний девушки ей стало несколько постыдно за свои чрезмерно частые визиты, как если б здесь ей не залечивали раны, а ставили заплатки на одежде или пришивали пуговицы - впору научиться бы самой, не беспокоя окружающих.
-Я где-то слышала старое поверье.., - медсестра поспешно завершила дезинфекцию и направила ладони на вульгарные изломы, дабы теплое свечение из рук принялось сшивать их силой лечащей реликвии. - Что для воина позорно и оскорбительно получать ранение в спину. Дескать, это значит, что он бежал с поля боя, хах..
-Хмммм..., - прогудела ей в ответ шершавая тональность, в то время как сам Туз расправил плечи, ощущая подступающее облегчение. Вспоротая плоть уверенно срасталась, мелкие сосуды и волокна любовно слились воедино, так что через несколько секунд на бледном полотне  остался только розовый рубец. - Кхм.. когда спина - единственное, чем можно укрыть товарища от нападения кошмара - о таких нюансах почему-то не задумываешься, - и снова Исгерд будто бы за что-то извинялась, обряжая голос в добродушную усмешку. Подобная особенность Туза для медсестры была предельно странной, непонятной. Что внешностью своей, что рангом Бедвейграс производила впечатление решительной и гордой карты, уверенно ступающей по лестнице служебных продвижений. Высокая и сильная, с хронической военной выправкой, с золотом в глазах, светящимся рациональностью и самодисциплиной - от такого человека ожидаешь гром в словах, оправданную резкость и самоуверенность, а уж никак не исцарапанный хрипучий голос и малопритязательную скромность. Возможно, непреклонность и настойчивую жесткость Исгерд проявляла в рейдах, но уж никак не в мирном разговоре, чем иногда могла поставить в ступор собеседника.
   Поблагодарив улыбчивую медсестру за помощь, Туз покинул процедурную, попутно стягивая лацканы у пиджака и застегнув одну из пуговиц. Оставшиеся шрамы лишь пополнили собой коллекцию уже поставленных судьбой отметин, постепенно становясь тусклее, незаметнее, как иссушенные временем каналы марсианского ландшафта. Бедвейграс чуть наклонила голову к плечу, стараясь потянуться и размять до хруста позвонки, а затем отправилась в свой кабинет, дабы поскорее написать отчет о проведенном рейде. Однако, стоило ей сделать несколько шагов по коридору, как позади послышался приветливый и дружелюбный оклик.
-О, а вот и она, пойдем быстрее.. Исгерд!
-Генрих..? - Бедвейграс мгновенно обернулась, смерив недоуменным взором подступающую к ней семейную чету. Бубновый Туз в отставке и его трефовая супруга - как не восторгаться этой превосходной парой? Их можно бесконечно сравнивать с системой парных звезд, в которой две сверкающие сферы, излучающие мирное тепло, непрестанно кружат в преданном единодушном вальсе, прославляющем взаимную любовь. Исгерд не единожды была свидетелем таких устойчивых и складных отношений, но Генрих и Мария были словно предназначены друг другу, причем даже не в этом мире, а где-то за пределами материи, настолько эталонно сочленились их характеры. Не дожидаясь, пока пара сократит меж ними расстояние, Туз Червей сама сорвалась с места, переполненная радостью от встречи, и на ходу протягивая руку. Назойливо зудящая спина в секунду растеряла свою значимость.
-Генрих, Мария, так вот кто тучи распугал своим визитом, ни одной на небе не оставили, кхехм.., - кашлянув куда-то в сторону, прочищая этим ржавость голоса, Исгерд замерла перед супругами, напуская на себя картинную манерность. - Мистер Отас.., - вежливый поклон и крепкое рукопожатие. - Миссис Отас.., - повторение поклона и куртуазный поцелуй протянутой ей ручки.   
-О, уважаемый Туз, ну что Вы, что Вы, к чему эти помпезности, право слово, - супруги быстро подхватили сие потешное ребячество, вживаясь в роль великосветской знати и через силу сдерживая смех. - Такая обходительность теперь уже не в моде! А погодка нынче правда чудная, не так ли?
   Как в итоге оказалось, встреча их была подстроена не случаем, а искренним желанием четы Отас представить Исгерд свое юное дитя, дабы девочка воочию увидела пример достойного служителя Колоды. К "достойным" Бедвейграс себя не причисляла, ведь, так же как и все, всего-лишь делала посильную работу, ничуть, как думала она, не лучше остальных. В Колоду просто так не вступишь - твой разум должен, словно стрелка компаса, всегда указывать на истинность ее идеологий, принося сим обретенным разумением как можно больше пользы фракции и людям. И раз все карты некогда прошли такой отбор, по умолчанию равны в достоинствах и важности, различаясь лишь по функциям и вверенной ответственности. Но семейство Отас такие доводы нисколько не смутили, они продолжили упрашивать Туза дать своей крохе пару наставлений и напутствий перед тем, как та бесповоротно сделает свой выбор. Конечно, Исгерд так и не посмела отказать им, назначив встречу через несколько часов.

- Мм... Здравствуйте.. Исгерд?
- Вот и славно. Я не буду вам мешать. Малыш, домой сама доберешься, тут недалеко.
   К визиту юной гостьи Бедвейграс таки успела подготовиться - сменила стертый и пропыленный в бою пиджак на черную рубашку, заправила ее в привычные классические брюки, дабы сей солидной классикой хоть как-то скрыть свою плечистую безродность. Зачесала волосы к затылку, убирая их с лица, примерила три вида благодушных выражений, подобрав из этого набора самое миролюбивое, и принялась дописывать отчет, попеременно прикасаясь взглядом к циферблату на стене. Но через полчаса мыслительной работы, помогающей ей подобрать предельно точные формулировки для отчета, Бедвейграс невольно провалилась в собственную доскональность и дотошность - то и дело прикрывала веки, вспоминая важные детали проведенного исследования, поминутно восстанавливала действия соратников, свои решения, стратегии, итоги. И, кажется, настолько утонула в начатом занятии, что даже не заметила, как за порог уже ступили ожидаемые визитеры.
- Я... Рикке. Приятно познакомиться, наставник, - Исгерд поднимает голову, чуть хмурится, пытаясь осознать происходящее, и тут же дергается с места, кивая на прощание отцу ребенка. Оставив добровольный плен из скопища бумаг, она встает из-за стола, немного резко, тыкаясь в пространство острыми локтями и коленями, напоминая потревоженного композитора, сочинявшего до этого одну из множества непризнанных симфоний.
-Кххм.. Здравствуй, Рикке, -  и в очередной раз этот двухметровый памятник вколачивает всю свою внушительность куда-то в подпол, накрывая ее плотным пологом осипших и обшарпанных тонов. Остроносая туфля, как дополнение мужского гардероба, отмеряет стуком каблука сначала первый шаг, затем второй и третий, скоротечно, расторопно, без какой-либо угрозы. Высокая телесная конструкция склоняется над гостьей, опуская голову и взор в почтительном приветствии, а тонкая полоска рта уже растянута в улыбке. - Очень рада нашей встречи и знакомству. Кхм.. на улице сегодня с самого утра так благодатно. Как смотришь на идею нам пройтись по внутреннему парку? Макулатура и чернила - не очень живописный фон для дружеской беседы, как считаешь? - выдав это предложение, Червовый Туз прищурилась со старческой лукавостью, как если б предлагала Рикке провернуть невиданную шалость.

+6

7

К удивлению Вивиан, ее прием срабатывает, не встретив сопротивления невидимого щита, обжигая тело врага и заставив его потерять интерес к Левиафану. Только вот наемница толком не продумала, что будет делать в случае успеха, и это лишает ее преимущества и возможности продолжить атаку. Впрочем, гигант так сильно извивается, что даже будь у нее план, она вряд ли смогла бы его осуществить - у Вив едва получается уворачиваться от взмахов косы, которые, к счастью, не прицельны благодаря боли, но тем не менее опасны своей хаотичностью. Нужно было атаковать вместе с Левиафаном. Мысль приходит запоздало и оттого наемница злится на себя, что не поняла этого раньше. Ей стоило бы лучше продумывать свои действия, и это верно не только для текущей ситуации, она запомнит этот урок - хотя и не факт, что будет к нему прислушиваться. Если выживет.
Ви уже думает над отступлением, правда мысль о том, чтобы отпустить беснующегося гиганта почти столь же безумна, как и идея пытаться дальше его удерживать. Последнее уже почти невозможно, кажется, что скоро цепи оборвутся или же сметут саму Вивиан, но тут - снова неожиданно - враг застывает на месте. Секундной передышки недостаточно на какое-либо новое действие, а буквально еще через миг храмовник исчезает, оставив ловушку из цепей пустой лежать на полу зала.
Саламандра предпочитает переместиться с места столкновения ближе к стенам храма, дабы не быть легкой добычей, уже там переводя дыхание, засекая внутренние часы на время отката цепей и пытаясь уловить, откуда ждать теперь атаку. Но ее не происходит, что лишь больше настораживает и не дает расслабиться.
Найдя взглядом Левиафана, и проследив направление его взгляда, словно повторяя полностью первое обнаружение храмовника, девушка видит того в изначальной точке и в изначальном виде. На лице ее отражается разочарование - пусть ее попытка атаковать и была непродуманной и вряд ли бы сильно навредила гиганту, но все же могла дать хоть небольшое преимущество, однако теперь все выглядело так, будто бы ничего этого не было. Какого черта! Неужели он бессмертен? Злость подпитывает силы, но это бесполезно, у Вивиан нет идей, как можно будет победить, если ее мысль верна.
Тем временем все повторяется, как и в первый раз: свет, сфера, луч и звон, и вот уже чудовище не выглядит безмозглой тушей, а начинает действовать вполне осознанно. Отвлекаясь от своих эмоций, наемница задумывается о том, что это за сфера, откуда она берется и как ее можно убрать, оставив храмовника без поддержки этой то ли реликвии, то ли чего-то еще, но слишком недолгое время объект ее мыслей находится здесь. А дальше раздается рев такой силы, что Ви даже не сразу успевает понять, что или кто издает его, лишь через миг взглядом находя источник звука и убеждаясь, что это все тот же враг. Она хмурится, испытывая жгучее желание закрыть уши руками, но не рискуя ради этого выпустить из ладоней клинки, хотя пока они и бесполезны, но несмотря на это они дарят ощущение защиты, а потому Ви лишь морщится и наблюдает за врагом, боясь упустить его из виду.
Но даже это не выходит, замолкнув столь же внезапно, как и заревев, гигант исчезает в воздухе, а в ответ недвусмысленно слышится топот шагов, и лишь тогда наемница осознает, что это был боевой клич предводителя, приведший по их души подмогу. После главаря этой "банды" новые враги выглядят не так уж и устрашающе - на первый взгляд, но чем внимательнее удается их рассмотреть, тем больше возрастает ощущение опасности, которое исходит от них. Они вооружены совсем не слабо, у каждого из уродцев при себе несколько видов оружия и готовность его использовать почти мгновенна. Они словно знают, что их ждет, или же достаточно тупы, чтобы кидаться на любое живое существо, кроме своего предводителя. Последний не показывается, и это страшнее всего, ведь он может возникнуть из ниоткуда, но даже на страх времени нет.
Невольно отступая, девушка рассматривает врагов, теперь их больше, и это совсем не тот эффект, которого она хотела добиться своей атакой. Новые противники гораздо мельче, но вместе с тем проворнее их главаря, и этот расклад кажется хуже, чем был ранее. Мозг отчаянно пытается придумать план, но Вивиан точно знает, что ей не справиться самой - это было понятно и с самим храмовником, и тем более теперь, а потому она старается избежать столкновения в одиночку и хочет переместиться ближе к Легенде. Но события развиваются быстро, она слышит выстрел, и не сразу понимает, кто в кого стрелял, лишь после видит прыжок Левиафана - значит, атаковал он, и это определенно хорошо.
Несмотря на хлипкость возведенного им убежища, это все же лучше, чем ничего, и Саламандра намерена воспользоваться чужой идеей. Однако ее не воспринимают уже как безобидную ветошь и для нее нет возможности незаметно пробраться к укрытию, внимание врагов нацелено и на нее, и это не дает пространства для маневра. Приходится воспользоваться еще одной реликвией, это не радует своей необходимостью, но все же хорошо, что такая возможность есть: на пяток метров впереди и в стороне возникает копия наемницы, провоцирующая на себя внимание противников, пока сама Ви имеет возможность передвигаться по залу без опасности быть подвергнутой атаке. К несчастью, копии недолговечны, и потому в другом конце зала она создает еще одну версию себя, оттягивая еще ненадолго момент атаки на нее саму.
Ей остается добежать до перевернутого стола, приземляясь на колени рядом с Найтбрингером, переводя дух и отрывочно вопрошая единственного, кто может ей помочь. -Есть идеи? Как победить. Или сбежать, - в ее взгляде, обращенном на мужчину, нет панического отчаяния, но все же за общей сосредоточенностью и готовностью действовать виден скрытый страх. Хотя куда больше, чем его, в ней бурлящего гнева, который питает ее силой для любого последующего действия. И не только неудавшаяся атака тому причиной, но и вся ситуация, невыполненное задание, оставшееся без зацепок и требующее действий практически с нуля, бессилие против слишком сильных врагов - все, что происходит, наполняет Саламандру внутренним огнем, поддерживающим ее изнутри. -С твоей помощью мне было бы сподручнее... выжить, - несмотря на очевидность факта в том, что Легенда сильнее, наемнице тяжело просить его о помощи, и оттого ее просьба выглядит неуклюже. Но гордость готова уступить разуму, когда речь идет о спасении жизни, и лишь остается надеяться, что это не было зря.

+4

8

[icon]http://sf.uploads.ru/z7rD4.jpg[/icon]
Он задержался на пороге, чтобы смахнуть с плеч и полей цилиндра снег, и лишь после этого шагнул вперед, отодвигая рукой полупрозрачный алый занавес, чтобы войти в холл. Помещение, в котором он оказался, было погружено в мягкий сумрак, рассеиваемый светом множества свечей, теплый воздух был полон пряного аромата.
«Красный. Как много красного…»
Левиафан не торопился, понимая, что времени у него, как у ни кого другого, более чем предостаточно. Он хотел получить полное впечатление об этом заведении – и то, что он видел и слышал с самого порога, ему нравилось. Атмосфера, цвета, звуки, запахи – Найтбрингер впитывал их в себя, как губка впитывает воду, и ему здесь уже нравилось.
«Красный…»
Его взгляд скользил по убранству зала, и кто знает, сколько мгновений ему потребовалось бы еще, чтобы продолжить свое знакомство с «Экстази» в поисках его хозяйки, но услышав голос и фразу, явно относящуюся к его появлению, Левиафан перевел холодный и внимательный взгляд в ту сторону, откуда он раздался.
Молодая женщина сидела на одном из диванов с коктейлем в руках, и не заметить ее было затруднительно, как бы ей не хотелось оставаться в стороне от происходящих в этих стенах дел. Левиафан чувствовал, что этой женщиной ведут совершенно иные порывы и намерения, не смотря на выбранный антураж и само предназначение этого заведения: смотреть, не бросаться в глаза. Однако сейчас она – намеренно или умышленно - явно не вписывалась в обстановку зала.
Левиафан с лицом, на котором застыло выражение, в котором странным образом сочеталось спокойная уверенность и свирепое торжество, немигающим взглядом смотрел на нее, пытаясь заключить и поглотить ее образ в своей памяти. Легенды нужны были для того, чтобы сохранять их в памяти, словно редкие драгоценные камни. 
«Мэри».
Быстро же он нашел ее. Что ж, это облегчало задачу. По крайней мере, теперь не придется блуждать здесь в поисках хозяйки, которая вполне могла отсутствовать по своим делам. Удача и Красная Звезда В Глубине Бездны благоволили его поступи и намерениям, даже в невинных мелочах; он вновь воочию убедился в этом.
Когда она приблизилась, черты его лица смягчились. На Мэри он смотрел все с тем же вежливым вниманием и холодным любопытством; уголки губ чуть взмыли вверх, в расслабленности и спокойствии свидетельствуя о добром расположении духа. Он не знал, чем его встретят здесь, но был рад видеть одну из немногих, кого он мог бы считать «своим» в мире, полном врагов.
Он сохранял молчание и не шевелился, пока она говорила и забавлялась, то прислоняясь к нему, то с восхитительной фамильярностью щелкая его по цилиндру. Он словно бы превратился в статую, у которой на сером пирсиногованном лице с густыми тенями и накрашенными губами жили лишь глаза – внимательные и вкрадчивые, как у зверя. 
- Зашел проведать, - хрипло проговорил Левиафан. - Надеюсь, не помешал своим неожиданным визитом. Для меня он тоже оказался в какой-то степени… неожиданным.
«Наверное, все же следовало написать письмо», подумал Найтбрингер. Нет ничего хуже незваных гостей, это он знал по собственному опыту, но, в конце концов, это заведение открыто для всех и каждого, а не просто чье-либо уединенное логово, как подземный лабиринт Легенды.
Он чуть закатил глаза, цедя слова и искоса следя за ней, расстегнув тяжелый плащ, в котором становилось слишком жарко в теплом помещении:
- Снаружи… так холодно и одиноко, а это место вызывает столько интереса своей новизной… и раз ты предлагаешь выпить, то не откажусь – на свой вкус.

Отредактировано Leviathan (2018-02-07 18:36:49)

+3

9

Выдался бы хоть один солнечный денек, так нет же ж. Всё серое небо затянуто грязными рваными тучами. Ноги сами несли по знакомым тропам-венам Леса. Остановился около излюбленного места и поднял голову.
Широкий черный ствол был повален много лет назад и даже местами уже изгнил, сочился реками серо-зеленого мха. Пальцы коснулись шершавой коры, что как губка впитывала влагу. Когда в Лесу стояли летние теплые дни, Грифон проводил все свободное время в своем "гнезде". Наверху, среди еще нескольких поваленных деревьев, среди проросших зеленью и еще живых веток было уютное место, где можно уютно облокотиться о прогретую солнцем древесину, расслабиться, прикрыть глаза и раствориться в Лесу. Запахи переплетались, будто ком желтых и зеленых змей. Подолгу приходилось тянуть то один хвост,то другой, чтобы разобрать что интересного можно найти. Среди запахов листвы, трав и солнца можно было почувствовать и аромат цветов, что едва ли были заметны в траве.
Над головой обычно пели птицы, что-то кричали и периодически на голову Грифона падали небольшие веточки. Хорошо, что пернатые не строили свои "дома" из бревен, а то точно пришлось бы уничтожать целую популяцию в радиусе всего Леса.

Сейчас от всего этого остался лишь тонкий запах солнца. Так уж получилось,что собственный разум запомнил его особенно четко и обожал воспроизводить к месту и не особо. Вот так и сейчас, в висках начинало стучать, брови хмуро сведены. Этот беспорядок заставлял нервничать. Ногти сильнее впились в бревно, легкой болью прогоняя наваждение. К черту подобные галлюцинации, они до добра никогда не доведут. Уж лучше под ногами ощущать промерзлую, порой склизкую землю. Над головой его раскинули изломанные пальцы - ветки деревья, а в нос бил запах приближающейся зимы. Только вот было что-то неправильно. Грифон обернулся вокруг своей оси, осматривая деревья. Замер, будто охотничий пёс, прислушиваясь к окружающему миру. Ветер пробежал над головой с тихим хриплым стоном. Несколько ворон негромко переговаривались где-то в западной стороне. Но что-то поменялось.
Найтбрингер прищуривается и недовольно бегает глазами по длинным черным стволам.Складывалось ощущение, словно весь Лимб сейчас смотрел не по сторонам, а был зациклен на чем-то своем. Что-то интереснее Грифона, стола и Леса. И охотнику это не нравилось.Он не понимал причину своих ощущений. Однако, переступив с ноги на ногу, ладонями нервно скользнул в карманы. Где-то лежала его относительно новая игрушка.

На одной из троп под босыми ногами что-то хрустнуло. Приподнял ногу в недоумении, не помня, чтобы тут вообще кто-то ходил, чтобы потерять что-то холодное и склизкое. Опустился на корточки, осторожно кончиками пальцев приподнял раздавленный лист цветка и брезгливо поморщился.
-твою ж мать...
Пришлось упасть на задницу,чтобы повернуть стопу и аккуратно, морща недовольно нос, листом стереть с кожи остатки ракушки улитки. Один кусочек даже острием едва проник в стопу, заставляя неприятный тошнотворный ком подкатить к глотке. Подцепил ногтями и медленно вытащил из себя "месть" случайной жертвы. Хоть прямо памятник ставь посмертно. И все же почувствовал тогда он не улитку под ногой. Перекатившись удобнее на колени, Грифон взял в руки свою добычу. Ого! Вот так находка. Усмехнулся сам себе победоносно и поднял тонкую длинную кисеру
-Гусеница, не знал,что ты любитель раскидывать свои игрушки...

Какая жалость, что это была не реликвия. Покручивая в руке длинную трубку, Грифон неторопливо брел по одному ему известным тропинкам. Кажется он мог бы это проделывать каждый день даже с закрытыми глазами.

Еще тридцать четыре шага до поворота.

Там на пятом шагу надо пригнуться, чтобы согнувшиеся от тяжести сухих влажных листьев ветки не ударили по лицу. Давно надо было к чертям вырвать кустарник, но летом на нем росли сочные ягоды, что весьма и весьма необходимо для птиц и мелких грызунов. Вот и приходилось его терпеть. Выдохнув горячий воздух, найтбрингер прячет руки по карманам. Ему надо пройти мимо небольшого оврага, затем сойти с тропы и обойти несколько старых капканов.

Где-то впереди послышался слабый отчаянный стон.
Грифон закатил глаза. И как эти ублюдки то выбираются? Неужели спокойно посидеть неделю нельзя? Он даже им еды честно приносил,но нет. Шаг мужчины спокойный, неспешный. Листья под ногами шуршат,перешептываются и ломаются. Мог бы подкрасться беззвучно,да кому это надо? Итак знал что увидит.
-Я вам сколько раз говорил? - раздраженно потирает переносицу и прячет в кармане трубку, - ну не могу я вам ноги переломать! Руки - пожалуйста, но ноги вам еще понадобятся. Нет,чтобы сидеть тихо и набираться сил, вы страдаете какой-то херней, - перешагивает один из капканов.
Мужчина средних лет. Охотник. Он,кажется,тот еще пьяница. Грифон помнил его противный аромат алкоголя той Ночью, когда наткнулся на горе добытчика. Тогда найтбрингер взял несчастного за шкирку и закинул еще к троим таким же идиотам. Скоро намечается большая охота, а ее лучше проводить на живца.Да и куда приятнее,когда кто-то рискует жизнью, а не ты сам. Вот и приходилось собирать тех, кто считал, что Лес им доступен. Запирал их в клетку, накрывал ее сухой листвой и ветками,чтобы спрятать от холода и лишней влаги. А от кошмаров сам лично оберегал, постоянно наведываясь и подкармливая. Да вот беда - не ценили они своего шанса на свободу,а ведь Грифон мог бы лично сожрать их

сожрать..сейчас.. или Ночью

Но терпел. Знал, что тогда получит кусок посочнее. Но на всякий случай ловушки то расставил. Вот один из неумех и попался. Вздохнув тихо, Грифон достает из сумки буханку черного хлеба, бурдюк с чистой водой и пару ломтей валяного мяса. Кидает в руки тех,кто не решился бежать из клетки.
-будь ты...ты проклят! - хрипло отзывается мужчина, чья рука была разбита на куски медвежьим капканом.
Охотник опускает глаза. Наступает на спину несчастного и склоняется, ловя за плечи.
-бля, мужик. Под ноги смотреть надо было, - спокойно отзывается и сжимает зубы, дергая тело на себя изо всех сил.
Руку уже не спасти.Собственно при такой кровопотери выжить ему удалось только потому что вовремя сам себе смог жгут перетянуть, но судя по запаху  сбежал он не больше пары часов назад. Разжимать капкан было глупо, да и особо не хотелось на это силы тратить, вот и пришлось вытаскивать так, оставляя шмат свежего мяса на зубьях. Что ж.Другим наука.
-Сам бежал. Я что говорил? - вздохнул, - послушал - жив был бы. А ты? Не послушал.

Тащить пришлось почти аж до самого стола.

долбанный куст! точно нахрен пересажу.

Тыльной стороной ладони вытер лицо от влажных холодных ощущений. Куст печально покачивался, роняя капли влаги на бледное лицо мужчины, бывшего уже давно на грани смерти. Найтбрингер искал место, где мог бы спокойно оставить тело, не боясь, что его найдет какой-нибудь лис или волк, а то ему самому не останется ничего полезного.

Лишь один раз по пути остановился и приподнял голову, прислушиваясь снова. В Лесу что-то было не так. Что-то тянуло, крутило и заворачивало в один сплошной узел, словно в предвкушении чего-то...чего-то правильного. Грифон не мог описать свое ощущение. Он оглянулся по сторонам, прислушался, приподнял голову. Не понятно даже откуда такое ощущение тянется...

Хорошо хоть,что по пути наткнулся на такое удобное место, прямо рядом с раскидистым терновым кустарником. Там и оставил бесчувственное тело, правда уже с перебитыми ногами. Умрет до ночи? Плевать. Не умрет? Тогда пойдет Грифон утопленников ловить на свежее тело. Все равно до утра не доживет, как не крутись, а помогать ослушавшимся мужчина как-то не собирался от слова "вообще".

Стол. Милый родной и такой уютный стол. От него всегда тянет таким успокаивающим и приятным ароматом. Тряхнув темной гривой, Грифон идет к своему излюбленному креслу. Высокое, черное. Даже не кожа, но такое уютное, что в нём хоть живи. Жаль он не мышь, чтобы прогрызть себе в мягкой обивке дыру и не устроить там свое логово. Смахнув голой ладонью пожухлые листья с сидушки и поморщился, заметив грязный след от руки. Осмотрел свои ладони, испачканные землей, кровью и перегноем дерева и вздохнул тихо. Пусть он Найтбрингер и не особо адекватный, про Ночь вообще не стоит упоминать, да только не ходить же ему свиньей? Негромко бормоча себе под нос ругательства в адрес собственной забывчивости, кончиками пальцев выдернул из кармана старый грубый лоскут ткани. Всегда о него вытирал руки то после свежевания добычи, то после готовки. Протерев старательно ладони, вытер за собой и кресло, в которое с таким удовольствием и упал. Носом уткнулся в теплый мех ворота, поднимая глаза на Лес. Все же что-то там произошло.

Прикрыл глаза, стараясь расслабиться.

Запах сахарной пудры и нежных сочных кексов потек от стола. Тонкие нотки ароматного молочного улунга и искры глинтвейна. Грифон не открывал глаза,боясь что галлюцинация так быстро испарятся. И дело было даже не в несуществующих ароматах,а в странном ощущении схожим с домашним уютом. Как будто у него действительно было место, где ему не просто хорошо, а безопасно и спокойно.
  Металлический конец кисеру описал круг. Трубка ловко подскакивала в воздух, проворачивалась вокруг своей оси и перекатывалась по длинным пальцам. Снова взмывала вверх, падала в подставленную ладонь и ударялась звонко о край стола.

Что-то было не так.

+4

10

Криса не покидало ощущение, что он попал на какой-то нелепый детский утренник. Что один, с шуточками про засаду, что другой - в рассказе про Муму явно игравший роль барыни-самодурки, что вечно-жизнерадостный Вьен...
- Да. - кратко ответил он на фразу Гилберта. На взгляд О'Райли он ответил прямым и мрачным. Будешь коленца выкидывать, будешь пробовать на вкус косовище, а пока Бейкер молча пойдет вперед. До тех пор, пока все работают слаженно и, слушая приказы, ведут себя адекватно и соответственно должностям - его все устраивает.
Дверь достаточно лишь слегка толкнуть ладонью, чтобы она медленно, со скрипом отворилась, являя собравшимся поразительное ничего. Кристоферу даже не пришлось придумывать объяснение, зачем к древней бабуле пришла целая толпа вооруженных парней - это все равно, что вызывать SWAT в дом престарелых.
Хруст и влажные шаги. Крис обернулся, чтобы увидеть приземистую фигурку с корзинкой. Должно быть, пожилая леди подслеповата, а ее инстинкт самосохранения за годы неиспользования высох совершенно, иначе она не была бы настолько рада непрошеным гостям. Или, вариант другой - она была по-старчески одинока, так, что даже случайные визитеры казались за счастье. Немудрено быть одинокой, если тебя сторонится вся деревня.
Бейкер склонил голову в вежливом, молчаливом приветствии, стараясь рассмотреть старушку на предмет чего-то необычного. Вроде бы самая стандартная бабушка, щечки сморщенным яблочком, пестрая шаль, платок на голове, слоеное платье. От нее пахло хвоей и чем-то сладким, и, почему-то, хотелось обнять. Но Кристофер помнил, что в этой долбанутой реальности в смешных сапогах и с корзинкой может оказаться самая настоящая Баба-Яга, как бы глупо это не звучало, и про себя решил не спускать с хозяйки дома глаз.
Чтобы войти внутрь, пришлось пригнуться. Дверные проемы явно рассчитывались на низкорослых обитателей домика, благо, хоть потолки он не подпирал макушкой. Внутри, на его вкус, слишком пестро, но Крис вроде и не бабушка, чтобы ему нравились вязаные салфеточки и лоскутные одеяла. Лучше закрыть дверь, чтобы не пускать в дом мокрый липкий туман - и он, обернувшись, делает знак последнему, кто заходил в избушку.
Оглянувшись, Бейкер понял, что занимает слишком много места в таком маленьком домишке и сел на ближайший подвернувшийся стул. Тот отчаянно заскрипел под его весом, но выдержал. Скрипело здесь все, а сквозь щели между бревнами посвистывал ветер. То-то старушка кутается в сотню слоев, как луковица, такие стены можно назвать укрытием лишь условно.
Стульев, кстати, явно не хватало на всех присутствующих. Лишь бы никому в голову не пришло сесть Крису на колени.
Что ж, раз он здесь, вроде бы, главный, значит, и объяснять цель визита тоже ему. Они все-таки, как бы этого может не хотелось остальным, сюда не чай пить пришли. Пришлось облизнуть губы, собираясь с мыслями.
- Ваши соседи говорят, что вы рассказываете невероятные, страшные истории о том, что здесь происходит. - Каждое слово - будто на вес золота, тщательно вылепленное, четкое и понятное. Ни интонации упрека, ни недоверия. Внимание и спокойствие, как с... психбольной. - Не могли бы вы рассказать их и нам тоже?

+2


Вы здесь » Inside Out » Важно » Примеры нашей игры